Sat09102011

Последнее обновление:09:58:51 AM GMT

Back Рубрики Вокруг Творчество Хелсинг Фанфик 18+ Кровавое причастие

Хелсинг Фанфик 18+ Кровавое причастие


4

Кровавое причастие

АВТОР: Шинигами (а.к.а. Творческий Шинь)
ФАНДОМ: "Hellsing"
ПЕРСОНАЖИ / ПАРЫ: Алукард / Виктория Серас (намек), Серас / Бернадотте.
РЕЙТИНГ: R
ЖАНРЫ: adult, angst, AU
СОДЕРЖАНИЕ: Виктория и Пип пришли просить совета. Алукард ответил оригинально.
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: фэмслеш
ДИСКЛАЙМЕР: Все права на «Хеллсинг» и его героев принадлежат Коте Хирано. Материальной выгоды не получаю, одно моральное удовольствие.

- Прекрасно, но причем здесь я? – Алукард веселился, но старательно прятал улыбку за каменно непроницаемым выражением лица.
В сложившейся ситуации его веселило почти все: порозовевшие скулы питомицы, потупленное лицо наемника, его же красные уши и чувства, которыми пахло в воздухе и от которых можно было задохнуться. Носферату раздул ноздри и сдержал желание закатить глаза и неприлично облизнуться: похоть, легкая злоба, сладкий запах, похожий на ладан, которым пахнет только от по уши влюбленных, и сильное, ядовитое, горькое и перекрывающее почти все эти тонкие ароматы амбре недоверия. Прищурившись и ожидая ответа от переминающейся с ноги на ногу Виктории, Алукард осмотрел наемника еще раз, но более внимательно. По-хорошему, после подобного предложения от пришедших, держась за ручки, «молодых людей» (один не так уж и молод, а вторая вовсе не человек), ему нужно было швырнуть наемника головой в ближайшую стену, а Виктории экстренно вправлять мозги ближайшей крышкой гроба: только молодежи в самые первые не годы даже, а месяцы подлунной жизни может прийти в голову столь безумная задумка.
1«Я хочу, чтобы вы проверили искренность наших чувств», - не говорят с таким лицом. Вампиры вообще не думают об искренности. Кстати, капитан весьма оскорблен подобным развитием сюжета.
По лицу вполне доверчивого и самого простого малого, по каждой его черте, даже по гневной кричащей повязке на глазу, хорошо видно, что он просто не думает о последствиях связи с вампиром. Видно, что он не думает об обостренных чувствах Живущей в ночи и о быстро меняющемся настроении – от мурлычущей кошки и до разъяренной фурии. Видно, что он влюблен, но не любит – у любви запах более глубокий, более спокойный и не такой щекочущий. Видно, что он мог бы полюбить, но безмерно боится темной стороны своей избранницы и потому лишний раз к ней не прижимается. А по Виктории видно, что первый намек на серьезные отношения, пугает ее до колик в животе, буде такие возможны у вампиров, а потому ведет себя откровенно глупо и мечется из стороны в сторону загнанным не понимающим ничего зверьком. И видно, что притираться они будут еще очень долго друг к другу, терпя шебутные выходки Виктории и молчаливую терпеливую ярость Бернадотте, покуда кто-то, наконец, не сдаст позиции собственного упрямства или они попросту не разбегутся в разные углы: зализывать раны от неудачных отношений и обещая самим себе, что никогда не пойдут больше на подобные эксперименты в отношениях.
Алукард наклонил голову набок: фобии фобиями, страхи страхами, желания желаниями и выходки выходками, но он не может позволить себе лишиться такого замечательного развлечения в стенах своего – лет сто уже как - дома.
- Ну, вы ей почти как отец, - вместо Виктории решился ответить наемник, сощурив здоровый глаз, в котором отчетливо можно было прочитать, что подобного монстра и такую страхолюдину в последнюю очередь можно считать чьим-то отцом.
- Я ей больше чем отец, - снисходительно ответил Алукард, вставая с места и под испуганным взглядом Виктории принимаясь расстегивать манжеты плаща, - я, если хочешь, Учитель, Господь Бог и Крестный Отец во Тьме для нее, а не какой-то там папочка. Но хочу отдать тебе должное, Виктория. Если бы я узнал о ваших отношениях постфактум, то головы ты бы лишилась быстрее, чем девственности, - Серас дергается и паникующей мышкой прячется за широкую спину недоумевающего наемника, только синие глаза блестят из-за плеча да торчит острый нос. Ну, конечно, наемнику о милейшей традиции, принятой в стане вампиров, никто не рассказывал: негоже обращенному молодому вампиру якшаться с кем попало. Якшаться можно лишь с разрешения господина и только в хорошее его настроение.
- Зачем вы нам угрожаете?.. – лицо Бернадотте все больше вытягивается, пока на носферату остается все меньше одежды. Шляпа, плащ, очки, пиджак, жилет, сапоги. Все неспешно, медленно, аккуратными кучками складывается в кресло. Этот фарс вампиру и вовсе не нужен, от одежды он легко избавился бы, просто пройдя ее насквозь, как каменную кладку, но слишком много заманчивого испуга, кисло-пряным запахом повисающего в воздухе, исходит от наемника и трясущейся Серас. И о чем только думает современная молодежь?
- Не беспокойся, тебе это не грозит,- снисходительно роняет носферату, по швам складывая рубашку и дотягиваясь до пуговицы брюк, - пока что. Кстати, в стан немертвых перейти не хочется? Вечные молодость и мужская сила не привлекают? После Кровавого Причастия, разумеется.
- Господин!.. – судя по пальцам, вцепившимся в зеленую куртку с нашивками, даже если рыжий Гусь и не против, одна блондинка решительно против. Как интересно.
- Хотя я в свой клан калек все равно не принимаю, - после этих слов Виктория неожиданно сжимается. Вампир это хорошо чувствует, пусть Викторию почти и не видно за спиной Пипа.
Конечно, милая, конечно, без Кровавого Причастия в клан вампира не попадает никто. Так что кому-кому, а Серас Виктории можно не трястись и не думать о том, что однажды господин возьмет и прикажет встать на четвереньки к нему спиной. В планах на ближайшую перспективу у вампира только один человек в качестве пополнения. Пока что человек, конечно.
Если бы у Алукарда был хотя бы намек на чувство стыда, влюбленной парочке было бы гораздо проще спрятаться от взгляда Высшего парой шуточек и возмущенных воплей.
Один ленивый поворот головы и одно плавное скольжение в сторону Виктории. Собственная тень опутывает носферату с головой, ласково обволакивает каждую часть его тела, а когда вновь ложится причудливым угловатым узором на стену – из вязкого кокона навстречу новоявленной дракулине шагает совсем иное существо.
- Господин?
- Алукард? – два вопроса сливаются в один, да и тот едва слышный, когда вместо вампира наемник и вставшая за его спиной на цыпочки Виктория видят девочку. Совсем молодую, судя по личику с застывшими и точно льдом скованными чертами. Ни свежести ребенка, ни цветущей бурно молодости – холодная красота статуи. И статуя эта явно стоит над чьим-то надгробием.
- Как быстро ты отвыкаешь от почтения, - Бернадотте замирает, когда ребенок говорит хорошо знакомым голосом, который ни с того ни с сего стал преследовать по ночам добрую половину наемников. – Но пока что я оставлю твой язык целым, он тебе еще пригодится, - носферату вытягивает тонкую бледную руку и щелкает пальцами.
2Первое, что заставляет его смеяться – неужели за проверкой человеческих чувств в теле, в котором пока еще бьется не забывшее людских эмоций сердце, можно приходить к пятисотлетнему мертвецу?
Второе, что заставляет его смеяться – неуклюжие шаги, неловкие, шаткие, которые тело Виктории делает не совсем по своей воле. Но противиться окончательно она не смеет.
Третье, что заставляет его смеяться – глаза наемника, когда Серас неожиданно спотыкается на выбоине в полу и почти падает на руки тонкой белой как снег фигурки.
- Искренность ваших чувств сомнению не подлежит, - голосом, которым он говорит сейчас, положено вещать многолетним старцам и умудренным опытом профессорам, но никак не молоденьким девочкам с порочным лицом хорошо пожившего мужчины. – Сомнению подлежит ваша способность разумно мыслить, дети мои, - мурлычет Алукард, почти насильно ставя Викторию на ноги потверже, - особенно твоя, наемник, мужчине положено думать быстрее женщины и не отдавать в ее руки отношения. Своими сомнениями, метаниями, лишними словами, каким-то там выбором и истериками она лишь испортит то, что мы можем сделать одним вот таким движением, - руки Алукарда сжимаются на бледных подергивающихся щеках, одни холодные губы встречают другие.
Это сложно назвать поцелуем – ради него Виктории приходится согнуться в три погибели, а Алукарду встать на цыпочки, их губы сомкнуты и касаются друг друга почти невинно. Но даже этого Бернадотте, судя по всему, хватает.
«Какой ревнивый человек», - и это четвертое, что веселит Высшего.
- Женщина от природы создание вздорное и глупое, неспособное на решительные поступки, - тонкая ладонь до тихого ойканья сжимает подернутую персиковым пушком шейку, когда Алукард заставляет Викторию прижаться спиной к своей груди и развернуться лицом к наемнику, ставшему враз похожим на статую жены Лота, - в наш век она притворится кем угодно, потому что некоторые глупые мужчины дали ей право выбирать, за какой маской прятаться. Сделаешь вот так – получишь женщину с потрохами, - пальчики крохотные, ломкие, как веточки осины, скользят от шеи, которую почти ласково держит другая рука вампирши, к плечу, от него – к пока что скрытым одеждой косточкам ключицам. И снова к щекам. – И маски свалятся одна за другой, - голос отражается от потолка и стен и нарастает до вкрадчивого шепота, заставляя Викторию непроизвольно сжимать кулаки.
Руки продолжающей неспешный рассказ девочки порхают над ее телом, сжимают через одежду грудь с холодным интересом врача, гладят предплечья, живот и легко дотрагиваются до бедер. В этих прикосновениях – не ласка, а лишь ее обещание, дразнящее, томительное и очень терпкое на вкус, от которого вяжет гортань и немедленно хочется сглотнуть слюну, чтобы протолкнуть дальше тяжелый комок в горле.
3- И ты, Виктория, - собственное имя, выловленное из череды каких-то нравоучений в духе старины, больно ударяет в ухо холодным змеиным шепотом искусителя, - разве гоже женщине быть настолько нерешительной? Если у тебя есть смелость, чтобы оскорблять мужчину, занявшего в твоем сердце определенное место, неужели нет смелости на самый простой шаг? – когда жалящее прикосновение языка обжигает ее кожу, Серас кажется, что она заняла место Евы в самом прямом смысле. – Забудь о традициях людей. Неужели тебе действительно кажется, что какому-нибудь мужчине нужна твоя интересность, твой ум? Достаточно всегда будет этого, - холодные ладони не скользят – словно затекают под ее рубашку, почти минуя пуговицы, сжимаются под косточками белья и приподнимают порой слишком тяготящую Викторию грудь, деловито, как будто взвешивая. – Женское тело – самое сильное оружие, тебе никогда не нужно другого. Ни остроумие, ни языкастость, ни решительность, ни храбрость – ничто не поможет тебе больше наготы, - мягкими складками форменная рубашка скользит к локтям, тугая сбруя нижнего белья жалобно щелкает застежкой и бессильно скатывается с плеч. – И лишь самая глупая женщина будет это отрицать. Пусть хоть у тебя хватит мудрости признать, что вся твоя сила, огромная мощь, - не сразу Виктория понимает, что за горло ее больше не держат и что господин легкой тенью скользнул к ее ногам и комично припал на одно колено, насмешливо сверля сверху вниз почти ехидным взглядом, - именно в этом, - резинка чулка, тонкая фибра сминается уверенными движениями, ботинки отбрасываются в сторону, чтобы секундой спустя в крошечной ладошке оказалась аккуратная ступня. – И сильнее одной женщины, знающей всю силу своей обольстительности, могут быть только две женщины, - скосив глаза, Алукард девчачьими наивно-розовыми губами улыбается тяжело дышащему, вот-вот готовому с места сорваться наемнику. – Глупая, наивная дракулина, - поющий голос прерывается, чтобы его обладатель оставил короткий поцелуй повыше колена. Издевательский, от которого кожу начинает жечь. – Неужели неискренни могут быть чувства мужчины к такому телу? Тебе достаточно разочек улыбнуться, чтобы любые чувства пробудить в любом мужчине, - после этих слов Алукард почти чувствует, как его спину начинает сверлить почти ненавидящий взгляд зеленого мутнеющего глаза. Похотью в подвале начинает пахнуть все сильнее. И теперь не только от мужчины. – Пользуйся тем, что дала тебе природа, довольствуйся тем, что она жертвует каждой твоей сестре. И пей чашу до дна, - пояс расстегивается одним движением, юбка бессильно шлепается на пол, стройные бедра вздрагивают, когда на них ложатся холодные ладони, подцепляющие простенький хлопок и бесцеремонно стягивающие его вниз.
Алукарду уже не нужен морок, чтобы удерживать Викторию на месте, куда большие усилия ему приходится прилагать, чтобы та не сорвалась с места – ведь голубые глаза пожирают стройную мужскую фигуру совсем уж голодно. Как удачно он выбрал женский облик, чтобы терпеливо распаковать бабочку из кокона противоречий и сомнений.
Иначе бы первой жертвой пал бы он сам. А потом и Серас – за попытку склонить господина к тому, чего он не хочет. Иначе бы наемник покраснел еще пуще и убежал из подвала, мучимый ревностью от одного взгляда на то, как Алукард может скользить всем телом, худощавым, почти детским, по телу Виктории. Иначе он бы не дождался достойного завершения спектакля.
Тело Серас почти светится в темноте. Она хороша как мертвый цветок, как навечно застывшее в мраморе отражение жизни, не способное шевельнуться. Кому-то и этой красоты будет достаточно. Любому человеку, пресыщенному ароматом жизни и ее яркостью, белоснежное тело, зовущее, плавное, мягкое, покажется более прелестным. Лишь ценитель, познавший жизнь и смерть, засомневался бы. Алукард стоит перед Викторией, прикасается к ней грудью, колет острыми сухими сосками ее живот, заставляя вздрагивать и постанывать сквозь зубы, ласкает ладонями бедра, треплет небрежно, привстав на цыпочки, и без того встопорщенные короткие волосы, кладет ее руку на свои плечи, чувствуя, как та дрожит, легко целует, коротко напоминая каждым прикосновением, что она должна испытывать впредь, в ключицы и в шею… и ничего не чувствует.
Для мертвого другой такой же мертвый – всего лишь одна из статуй в ночной тиши.
Для Алукарда Виктория Серас – неразумная Дочь, которую нужно воспитать в соответствии со всеми традициями жестокого мира Мертвых.
Для носферату она не женщина, а всего лишь тело, использовать которое можно сотнями других способов.
Но его игра забавляет. Алукарду хочется увидеть развязку, хочется узнать, как далеко готова зайти эта парочка. По-своему он даже хочет Виктории счастья – много сотен лет спустя она сможет вспомнить человека в своей нежизни с особенным теплом. С теплом его тела, его крови, его души. Или даже утащить его за собой на темную сторону, чтобы предаваться одними на двоих воспоминаниями об этом самом тепле. И еще кое-что…
- Ты все еще медлишь? – тело девочки скользит к наемнику, почти не касаясь пола, со всем шармом, на который способны немертвые, небрежно, одной рукой, Алукард развязывает шарф и щелчком скидывает с наемника шляпу, глядя в покрытое испариной лицо. – Чего ради? – после этих слов Алукарду остается только отойти в сторону.
Принимая свой привычный облик и встряхивая лацканы плаща, Алукард почти не смотрит на вцепившихся друг в друга не то влюбленных, не то просто очередных любовников, которых этот особняк повидал не одну сотню. И опускается  в кресло, загадочно улыбаясь своим мыслям и рычанию, которое доносится теперь уже с пола.
Первое, что заставляет его смеяться – то, что сегодня полнолуние.
Второе, что заставляет его смеяться – Виктория молодой вампир, который вполне может иметь детей.
Третье, что заставляет его смеяться – глаза наемника, который узнает об этой новости и о том, что отныне ему придется не просто веселиться с девчонкой в короткой юбочке, а делить с ней судьбу.
«Дети мои, развлекайтесь, пока это вам еще позволительно», - снисходительно хмыкает Алукард и закрывает глаза, подпирая ладонью висок.
Четвертое, что заставляет его смеяться – глаза госпожи, которая узнает о произошедшем. И то отчаянье, которое на секунду в них мелькнет – о собственных еще не рожденных детях.
«Скоро в мой клан будет пополнение», - и лишь после этого он все-таки расскажет ей обо всех своих особенностях, о которых она пока не знает.
Вампир улыбается. В воздухе теперь почти пахнет будущим, в котором он отчетливо может усмотреть очертания Кровавого Причастия. Единственного, которого он действительно хочет, за последние сто лет.

Никто еще не оставил комментарий, будь первым!

Похожие статьи:
Следующие статьи:
Предыдущие статьи:

Рубрики